Материал предоставлен РГРК «Голос России» в рамках информационного сотрудничества

По странному совпадению нынешний август отмечен сразу двумя бурными дискуссиями о такте, приличии и исторической памяти, развернувшимися почти одновременно в США и Польше.

В первом случае речь идет о том, могут ли нью-йоркские мусульмане построить мечеть недалеко от того места, где стояли башни-близнецы. Во втором — допустимо ли возведение под Варшавой памятника советским солдатам, погибшим там в 1920 г. Дискуссии протекают в разных культурно-исторических контекстах, и тем интереснее будет сравнить их результаты. Но одно сходство очевидно: оба спора разгорелись вокруг инициатив, гласно или негласно одобренных правящими «революционерами» и столкнувшихся с сопротивлением консервативной части общества. Поэтому аналогичны и промежуточные итоги: пятая часть американцев считает президента Обаму мусульманином, а президента Коморовского объявляют проводником российских интересов.

В общем и целом, можно сказать, что острота реакции и нелепость выводов демонстрирует один из страхов части электората обеих стран, вышедший на поверхность благодаря спорным сооружениям. Это страх перед сговором собственного правительства с силой, воспринимаемой как главная внешняя опасность. В случае Америки это ислам («радикальный ислам», делают оговорку осторожные публицисты), в случае Польши — Россия («неоимперская Россия», уточняют тактичные политологи). Однако было бы упрощением сводить дело к культивированию обывательских страхов ради политических целей. На нашем сайте представлены тексты, помогающие понять логику правых противников мечети и памятника. Точка зрения американского консерватора изложена в эссе Чарльза Краутхаммера «Моральная близорукость на Ground Zero». Подробный ответ на вопрос о том, почему для части польского общества неприемлема идея памятника красноармейцам, содержится в статье Анджея Новака «Оссув — русская Катынь?»

Безусловно, с точки зрения глобальной политики проблема взаимоотношений Америки и ислама имеет гораздо большую важность, чем судьба российско-польских отношений. Однако хрупкое потепление в отношениях между Польшей и Россией важно на региональном уровне, и нельзя оставлять без внимания факторы, которые ему препятствуют, тем более, что статья профессора Новака дает замечательную возможность увидеть «изнанку» размышлений польских правых о России.

Остановимся на нескольких тезисах его статьи. Польский профессор не колеблясь проводит аналогию между Варшавской битвой 1920 г. и Фермопильским сражением (причины столь высокой оценки победы польских войск можно понять, ознакомившись со статьей его коллеги Томаша Наленча «Если бы победили Советы...»). Новак указывает на конфликт между двумя восприятиями гибели в бою — как «абсурда, одинакового для обеих воюющих сторон» и как ценности, обоснованной той идеей, ради которой человек отдал свою жизнь. Нельзя не отметить, что именно второе восприятие является естественным для большинства населения нашей страны, переживающего победу во Второй мировой войне как победу над мировым злом. Однако профессор не упоминает о третьем подходе, который, как мы подозреваем, стоял за идеей памятника павшим красноармейцам — о христианском прощении и сострадании. Этот подход интуитивно разделяли жители Оссува, приносившие в день поминовения усопших цветы и лампады к братской могиле «большевиков». Этим же подходом, видимо, объясняется концепция памятника в виде православного креста.

Крест вызвал у профессора Новака отдельные претензии. Он недоумевает, почему покоящихся в братской могиле автоматически записали в категорию русских, то есть православных: «Почему среди них не могло быть еврея, поляка — сына католических родителей, латыша — из лютеранской семьи, бурята, калмыка, мусульманина, буддиста?» Но тут невозможно не провести аналогию с мемориалом на польском военном кладбище в Катынском лесу — также в форме креста, но католического. А ведь достоверно известно, что среди покоящихся там есть и иудеи, и мусульмане, и православные — ведь довоенная Польша вовсе не была мононациональным государством. И при этом очевидно, что большинство расстрелянных польских офицеров были крещены в католичестве, а большинство  красноармейцев, погибших под Варшавой, — в православии. Поэтому такое «упрощение» представляется вполне приемлемым. Но не профессору Новаку. Постараемся понять, почему.

Для него памятник «большевикам» — это не проявление великодушия в отношении побежденных (притом незваных гостей), а потакание «путинской исторической политике». По мнению Новака, вина польского правительства состоит в том, что оно подыграло России, которая стремится преподнести »триумфы» СССР как свои, отрекаясь от его «преступлений», и требует почитания своих жертв. Что ж, в том факте, что Россия проводит некую историческую политику (возможно, не столь цельную и скоординированную и настолько связанной с именем российского премьера, как это представляется профессору), нет ничего удивительного — этим занимается любое государство. Пикантность нашей ситуации заключается в том, что Анджей Новак — не просто специалист по исторической политике, но и (в годы правления братьев Качиньских) главный идеолог исторической политики Польши, основной тезис которой он выразил емко и лаконично: «у поляков больше причин гордиться собственной историей, чем у соседей». Эта формулировка поражает своей универсальностью — трудно найти страну, у историков которой не было бы убедительных доказательств того, что ее история дает больше всего поводов для гордости. Вероятно, именно в силу этой универсальности «путинская историческая политика» в изложении Новака так похожа на его собственную. И потому он ее не приемлет.

Но, фактически, профессор не приемлет Россию как таковую в ее исторически сложившейся форме, о чем косвенно свидетельствует название одной из его книг: «Как разбить российскую империю». В этом — средоточие мышления польских правых о России. Россия, сколько-нибудь напоминающая империю, — враг, доверять которому нельзя в принципе. Но параллельно с этой реальной Россией существует образ России виртуальной, о котором Новак упоминает постоянно, в том числе и в рассматриваемой статье, где она предстает в виде «России Бориса Савинкова и Дмитрия Философова», боровшихся с большевиками на стороне Польши.

Иными словами, для Новака приемлема только такая Россия, которая, условно говоря, служит интересам Польши и доказывает, что именно в польской истории больше всего поводов для гордости. И здесь выявляется характерная особенность его рассуждений: необыкновенная дотошность в создании из мельчайших фрагментов образа этой России с опорой на глубокое знание русской общественной мысли двух последних веков. Новак неустанно доказывает, что, несмотря на общее имперское направление развития российской истории, существуют иные течения, сколь бы маргинальными они ни были, и что именно они представляют ту Россию, с которой Польше следует иметь дело.

Однако может создаться впечатление, что сложность и противоречивость истории профессор признает только в случае истории России — отсюда его недовольство по поводу «упрощения», выраженного в православном кресте в Оссуве. История Польши для него — в полном согласии с романтической концепцией XIX века — это история героической борьбы и мученичества. И в этом свете, конечно, уже не важно, например, то, что за несколько месяцев до битвы за Варшаву поляки сами были незваными гостями в Киеве (откуда их «грубо и буденно», по словам Михаила Булгакова, выбила советская конница). Равно как и то, что в начале девятнадцатого века поляки по приказу Наполеона «усмиряли» Испанию и Гаити, а в начале века двадцать первого во славу другого выдающегося полководца вторгались в Ирак, выступая в роли — страшно сказать! — агрессора.

Не приходится сомневаться в том, что видение исторической политики, предлагаемое Анджеем Новаком, связано с его глубинными убеждениями и искренней верой в исключительность Польши. Равно как и в том, что такой подход гораздо привлекательнее для масс, нежели кропотливое изучение противоречивости собственной истории. Более того, на фундаменте достижений, а не покаяния строят свою историческую политику почти все страны мира, проводящие таковую. Важное исключение — послевоенная Германия, потерпевшая поражение в развязанной ею мировой войне и принявшая то видение истории, которое ей навязали победители. Все указывает на то, что профессор и его единомышленники, продолжающие мечтать о том, «как разбить российскую империю», хотели бы повторить немецкий опыт в России и ради этого ведут войну — к счастью, всего лишь риторическую. Да и она, по правде говоря, меркнет на фоне польско-польской войны, продолжающейся почти все годы существования посткоммунистической Польши и резко обострившейся в последние месяцы.