Маленькая Россия в краю острых гор. Шпицбергенские записки., www.dziennik.twardoch.pl 18.06.09 Опции

[Ursa]

http://209.85.129.132/search?q=cache:zckbN...&lr=lang_pl

Szczepan Twardoch
Mała Rosja w krainie ostrych gуr. Zapiski spitsbergeńskie.

Шчепан Твардох
Маленькая Россия в краю острых гор. Шпицбергенские записки.



Стоит искать ответы на вопросы о России. Не по принципу «know your enemy», хотя, конечно, польским государственным интересам знание России, не отягощённое идиосинкразией, послужит лучше, чем собрание комплексов, предубеждений, презрения и прямолинейной, хотя, впрочем, и обоснованной ненависти. Но стоит искать ответы на вопросы о России, потому что русские парадоксы увлекательны сами по себе, независимо от нужд современной политики.
Естественным способом найти ответы являются путешествия. Не из каждого путешествия что-то следует, из большинства не следует ничего, потому что не каждый может быт маркизом де Кюстином, так же, как не каждый корреспондент в Вашингтоне является Токвилем.

Итак, вопрос – как следует путешествовать? Бронислав Малиновский в самом начале «Аргонавтов западного Тихого океана» сообщает нам, что есть два вида познания мира, культурно чуждого, один возможен, если пребывать в чужой стране не слишком долго, когда излишек подробностей не заслоняет нам общего, другой – лишь после того, как впитаешь культуру как следует, когда на основе собранных наблюдений можно произвести достоверный синтез.

Принимая этот принцип, я какое-то время тому назад понял, что несмотря на не слабеющее увлечение, чтение и поездки, я не так уж много могу сказать о России как таковой. Я легко могу сфальсифицировать глуповатую и, как это часто бывает у польских журналистов, сумбурную дребедень о «страшной империи», о «вечно пьяных русских с гармошками», могу смеяться над попытками излечить польские комплексы взращиванием чувства цивилизационного превосходства над «москальскими калмыками», об этом когда-то хороший текст опубликовал в «Жечпопсолитей» Пётр Сквециньский (http://www.rp.pl/artykul/61991,190043_Kompleks_Rosji__.html
Имеется в виду статья «Комплекс России», в переводе на русский здесь -
http://www.inosmi.ru/translation/244028.html ). Но если бы я попытался объяснить Россию, мне нечего сказать. Я мог бы синтезировать впечатления от путешествий, но из этого читатель мог бы узнать кое-что обо мне, а о России совсем ничего, потому что я был там, возвращаясь к Малиновскому, одновременно слишком долго и слишком коротко. Каким же ответом может быть Россия из окон Транссибирского экспресса?
http://twardoch.pl/transsyb.jpg

Интернет-кафе у памятника Ленину в Иркутске.

Наслаждение истопленной дровами бани после трёх с лишним суток в поезде, с водой из сибирского ручья, пахнущей берёзовым дымом и дешёвым мылом. Роскошные японские машины с рулём по правой стороне, которых в окрестностях Байкала

больше, чем приспособленных к правостороннему движению.»Лад», «Волг» и «УАЗов».
Кремль, кафе на Арбате, памятник Пушкину, Жукову на Красной площади.

Закутанные в платки и телогрейки бабуленьки, продающие горячую картошку в полиэтиленовых пакетах на сибирских полустанках, где Транссиб задерживается всего на пару минут, кипяток в самоваре в каждом вагоне, проводница, представляющая в том же вагоне авторитет власти. Это всего лишь штампы, это Россия отражённая, ненастоящая, это Россия такая, какой её хотел бы видеть польский читатель, почти как в забавной рекламе мобильных телефонов.

И когда я искал ответа на личный, мой собственный вопрос о России, я нашёл лишь один ответ. Несовершенный, не исчерпывающий темы и такой, который почти невозможно выразить словами, потому что он основан на личном и летучем опыте. Но я считаю, что даже такой ответ – всё лучше, чем повторение банальностей. Ответ без обобщения, всего лишь впечатление – но это всё равное больше, чем я понял во время всех моих путешествий по России.

Я нашёл его далеко за полярным кругом, на семьдесят восьмой параллели, вдобавок на норвежской территории, с норвежской суверенностью, ограниченной Парижским трактатом, - то есть на Шпицбергене
http://podroze.twardoch.pl/spitsbergen2008/index.html
который норвежцы называют Свальбардом. Трактат, подписанный в двадцатые годы, признал права Норвегии на этот полярный, но обогреваемый Гольфстримом, и потому до определённой степени свободный от льдов архипелаг, с оговоркой, что все прочие государства, подписавшие трактат, имеют право вести на Свальбарде любую экономическую деятельность. В принципе, этим правом пользуются только русские, содержа шахтёрское поселение Баренцбург

- и именно в Баренцбурге я нашёл какие-то крупинки правды о России.

В данном случае важна не история этого полярного поселения, потому что она совершенно не относится к истории России – Баренцбург основали американцы и голландцы, в двадцатые годы поселение выкупил советский трест Арктикуголь
http://www.arcticugol.ru/
в тридцатых началась добыча угля, потом на эвакуированный посёлок упали снаряды из орудий броненосца «Тирпитца», а после войны его отстроили таким, каким и сегодня можно видеть. На пике советского присутствия на Шпицбергене в Баренцбурге была большая теплица, служившая, с одной стороны, источником свежих овощей, а с другой, место, где советские шахтёры – русские и украинцы из Донецка – могли отдохнуть от сурового пейзажа тундры. Были коровники, хлевы и курятники, пекарня, большой спортивный центр с бассейном.

Жилые дома из желтоватого странного кирпича. На этот старый Баренцбург я смотрю через фотообъектив советского фотографа, который в 1979 году издал в Москве альбом под названием «Шпицберген: страна острых гор». Ещё до апогея великолепия, ещё на поднимающейся волне – видны начатые стройки, наиболее эффектные здания ещё только растут, по заснеженным улочкам прохаживаются стройные весёлые мужчины в ярких куртках или серых пальто, в косматых шапках из сибирской собаки. У моего отца когда-то была точно такая же шапка, я помню, снимки из альбома сделаны ещё до моего рождения, хотя и незадолго до него, может, за год. Сегодня таких уже не носят. А у мужчин на фотографиях полярные бороды или усы, волосы довольно длинные, а дети все, ну, абсолютно все – щекастые, румяные и здоровые. И тут трудно подозревать пропагандистскую фальсификацию, потому что детей этих на снимках много, так много, что из невеликого баренцбургского детского населения просто не мог фотограф выбрать детей покрасивее. Может, полярный климат был так полезен этим русоволосым мальчикам и девочкам с косичками, завязанными большими чёрными бантами.

Наш путь в сегодняшний Баренцбург вёл по склонам Нордхаллет,

по старой дороге, по которой пятьдесят лет тому назад автомобили ГАЗ-69 ездили до самой паромной пристани,

откуда, переплыв на пароме Угольную Бухту, можно было попасть в порт в том же заливе, который, в свою очередь, обслуживал шахты в Грумантбайене.

Дорогой никто не пользуется уже полвека, сейчас это всего лишь след в тундре,

которого следует держаться, чтобы наверняка обойти самые глубокие, ручьями прорытые овраги, но ни одна машина уже не могла бы по ней проехать, вечная мерзлота сделал своё. Мосты, проложенные над текущими к фьорду потоками, давно уже развалились. Там, где дорога вела нас краем обрыва над пляжем, она исчезла, море забрало.

Мы шли налегке, только с небольшими рюкзаками, в них – запасные куртки, немного провианта, маленький газовый баллон с горелкой, болотные сапоги для переправы через реки. На плече винтовка и фотоаппарат, и то, и другое на случай встречи с медведем, в карманах – патроны, бинокль и шоколад. Ещё лыжные палки, без которых трудно пришлось бы на этом огромном полярном болоте. Остальное содержимое наших тридцатикилограммовых рюкзаков мы оставили в лагере, мы шли в однодневный поход, тридцать километров с небольшим. Это были последние дни нашего путешествия, во время которого мы не раз останавливались для отдыха на пару дней. Уже через два дня за нами приплывёт лодка марки Polarcirkel,

примет на нас борт с обветшалого пирса в Колсбее, и мы пойдём по спокойному фьорду до самого Лонгиера, со скоростью сорок узлов, чтобы за час преодолеть путь, который мы потихоньку прошли за две недели.

В тот день, когда мы шли к Баренцбургу, была прекрасная погода, под ногами булькала размокшая и побуревшая в предчувствии приближающейся тундра, небо было голубое, а на другом берегу Исфьорда плыли в Северный Ледовитый океан ледники, старательно, век за веком, прорывая свои долины. Их высокие, в несколько десятков метров, лбы с нашего берега были видны как узкие серо-голубые чёрточки. Мы шли быстро, потому что идти было легко, это не то, что медленно пробираться по топкой конечной морене,

карабкаться на рассыпающийся клиф по расселине

или брести по дельте реки, которая разделяется, как расплетённая коса.

В конце концов, мы идём по воспоминанию о дороге.

И вот мы, наконец-то, дошли, часов за шесть, кажется. Сначала хозяйственные строения, советская путаница труб и кабелей, потом посадочная площадка для вертолётов, из-за которых практичные русские препираются с экологически настроенными норвежцами. Один вертолёт пролетел над нами, большой, неуклюжий Ми-8.

Дальше уже грунтовая дорога, кладбище,

но не такое живописное, как поляна белых крестов

в норвежском Лонгирбайене, столице Свальбарда и не такое трагическое, как то в Колсбее, пятидесятых годов, с могилой годовалой девочки,

ровесницы моей мамы. Она родилась в мае 1951 года, у неё татарские отчество и фамилия: Дора Минисламовна Фаризова. Имя могло звучать иначе, на надгробной плите оно почти стёрлось, но точно начиналось на «д» и было короткое. Она пережила арктическое лето, мрак полярной ночи, вместе с таянием снегов научилась ходить, а потом умерла, и её родители, отец-татарин и неизвестная нам мать, когда уже сделали надгробную таблицу с фотографией маленькой детской головки в чепчике должно быть, погрузились в отчаяние, потому что на смерть ребёнка т утешительного ответа, во всяком случае, в начале, не даст ни Аллах, ни христианский Бог, и уж, наверняка, не Маркс с Лениным, в чём я убеждён, потому что моему сынишке сейчас именно столько месяцев, сколько было маленькой полярной татарке, когда она умерла.
Мы прошли мимо кладбища с одинаковым бетонными надгробиями когда мы, наконец, добрались до указателя с названием, написанным кириллицей, город казался бы покинутым, если бы не слабая струйка дыма из трубы отдалённой тепловой электростанции.

Можно было бы подумать, что и тут произошла такая же история, как в находящейся в ста километрах отсюда Пирамиде, где в 1998году русские и украинские шахтёры напрасно ждали кораблей с провиантом, которые должны были прийти к ним из Мурманска. Ни один не пришёл. В России кончились деньги, чиновники не получали зарплату, кто-то решил, что раз трёхцветная Россия ему не платит, то и он не будет сидеть за казённым столом. Кто-то не подписал какую-то бумагу, кто-то пожал плечами, кто-то беспомощно развёл руками. Из порта в полярную ночь не вышел ни один корабль, ни с провиантом, ни такой, который мог бы эвакуировать жителей из посёлка Пирамида у подножия горы. Было 10 января, третий день после православного Рождества, и Шпицбергене тогда царила абсолютная тьма, круглые сутки. Горизонт не светлел даже воспоминанием о рассвете, кончилась еда, был только уголь, в конце концов, они сами отвоевали его у вечной мерзлоты, но уголь нельзя есть. В пекарне не было уже муки, а в теплице давно не было ни помидоров, ни капусты. Они съели уже свиней и кур, коровники и курятники стояли пустые. У них было только электричество, теплоэлектроцентраль работала безупречно, в бараках было тепло, запорошенный снегом бюст Ленина защищал от мрака сноп оранжевого света от фонаря, телевизоры, подключённые к спутниковым антеннам, показывали программы из Москвы, немногочисленные дети были очень голодны, и все жители полярного шахтёрского посёлка хорошо понимали, что такое смута.

Вот тогда и вошёл в порт корабль. Это норвежцы из находящегося в нескольких десятках километров Лонгирбайена решили, что они не могут позволить, чтобы в конце XX века почти что у них на глазах, а уж, наверняка, в радиусе действия их радиостанций, тысяча русских умерли с голоду в тёплых и хорошо освещённых бараках.

Корабль спустил моторную шлюпку - всё это в свете прорезающих полярный мрак прожекторов, в грохоте льда, трущегося о бронированный корпус, из шлюпки вышли шпицбергенские чиновники, может, даже сама госпожа сиссельман, Анна-Кристин Ольсен, седовласая, сорокалетняя, стройная и нордическая, в тёмно-синем мундире, точнее, в тёплой куртке с капюшоном, обрамлённым мехом. Сиссельман – это старый нордический титул, вроде нашего воеводы или английского шерифа или бейлифа , только стилистически гораздо более архаичный, во время фестиваля национального возрождения его откопали в какой-то старинной книге. Итак, к пирсу пристала шлюпка с госпожой сиссельман или без неё, норвежцы пожали руки директорам разоряющегося Арктикугля, завыла сирена, и тысяча русских и украинцев бросили свои занятия, матери закутали голодных детей в куртки и шарфики, а потом, скученные в кабинах корабля, они ели простую и тёплую еду, униженные, но счастливые слуги когда-то могучей империи.

[Ursa]

Так норвежцы эвакуировали Пирамиду, тысяча русских и украинских шахтёров, женщин из обслуги, инженеров, директоров и детей были доставлены в Мурманск и там высажены на набережную великой страны, которая тогда уже существовала только на карте, и никто, наверняка, ими не заинтересовался, потому что должно было пройти ещё два года прежде, чем Владимир Владимирович Путин вернул России государство – во всяком случае, так пишет профессор Штюрмер в своей биографии президента-КГБешника. А в Пирамиде остались книги на столах в читальном зале, с закладками между страниц. Стаканы в баре, нестиранные носки у постели, недописанное письмо и шахматная доска с партией, которая остановилась на четвёртом ходу дебюта.

Вот это и есть правда – брошенный город, эти стаканы, письма и шахматная доска. Но всё остальное – необязательно. История хорошая, я слышал её от одного старого полярника два года тому назад в Лонгирбайене, вот только всё указывает на то, что это выдумка. Может, и были какие-то трудности со снабжением, конечно, но всё-таки голодных детей не было, и, скорее всего, не было норвежских кораблей, потому что русские – хотя и в страшной спешке – эвакуировались сами. Осталась маленькая группа, у них были бульдозеры, взрывчатые материалы, и они разрушали всё, что им как раз хотелось разрушить в этом свежем трупе города.

Это как в «Не надо говорить громко» Юзефа Мацкевича, когда главный герой, взволнованный, рассказывает историю, которой был свидетелем – он видел, как немецкий танкист остановил свою машину, со скрежетом гусениц на мостовой, чтобы не переехать белку, которая выбежала на дорогу. И слушатели этой истории, польские патриоты, делают замечание, что так рассказывать не годится, пусть это будет польский танк, американский или, в крайнем случае, даже советский, но никак он не может быть немецким. Главный герой удивляется своим собеседникам, как перс Монтескье, и робко замечает, что он это видел своими глазами, и ничего не может поделать с тем, что танк был немецкий. Его журят: это правда единичная, отрывочная, субъективная, а объективная правда совсем другая.

Именно такова, по-гегелевски объективна, согласна с духом времени правда истории о голодных детях и норвежской эвакуации. Именно такая история должна была произойти во времена ельцинской смуты, чтобы выразить собою дух времени – вот только, кажется, кто-то забыл об этом, и на самом деле произошла история столь же драматичная, свидетельством чего является видимая спешка, в какой покидали Пирамиду, но всё-таки не такая эффектная.
И всё-таки, входя в Барнецбург, невозможно не думать об этой брошенной Пирамиде, особенно если в течение последних нескольких дней ты шёл мимо развалин русских строений, брошенных ещё раньше – но без этой спешки времён смуты. Там, в заливе Клокбай, в Груманте, русские, точнее, советы, свои строения бросили в результате экономических расчётов – легкодоступные месторождения угля исчерпались, поэтому они забрали всё, что можно было забрать, часть построек взорвали и переехали дальше, где уголь добывать было легче, отставив после себя ручьи, красноватые от ржавеющего в их верховьях металлолома.

Итак, мы прошли мимо указателя с надписью «Баренцбург», я разрядил винтовку и открыл затвор

согласно обычаю, чтобы каждый из жителей мог видеть, что оружие безопасно. Однако, никого не было, мы шли долго по местности, которая напоминала заводское предместье – мимо открытых, разрушающихся ангаров, в которых поместилась бы эскадра вертолётов, мимо заброшенных бараков неизвестного предназначения, между горами мусора, маленьких, как гнутые гвозди, и огромных, как полдома, проржавевших или бетонных, с торчащими прутьями арматуры. Мы прошли мимо брошенной теплицы. На дверях много лет назад кто-то приклеил объявление для туристов, на английском языке, что in the greenhouse никто по-английски не говорит, так что если кто-то хочет посетить greenhouse, то он должен пойти в гостиницу

и попросить экскурсовода.
Сегодня эти двери забиты досками, окна и стеклянная крыша разбиты, а сквозь них видно, что внутри, на нетронутых колышках скукожились иссохшие кусты помидоров, а на протянутых под стеклянной крышей шнурах висят промёрзшие трупы вьющихся растений, как серо-бурые канаты. Дальше пустые курятники и коровники. Даже пекарня уже не работает, все продукты, так же, как и в норвежском Лонгирбайене, привозят с континента – потому что ни к чему стараться, если ежедневно, а то и чаще, приземляется в
Лонгирбайене самолёт. Дальше – облупленные стены с пятнистой коровой, другие – с полями пшеницы где-то на великорусских равнинах, а ещё со стволами берёз. И всё пусто и брошено – но в одном месте, на обложенном минеральной ватой и досками теплопроводе мы замечаем кота.

Норвежцы запретили содержать кошек на всём Свальбарде, потому что они якобы пожирают птенцов. Этот котяра, серый и толстый. Наверняка, сожрал всех птенцов и, кажется, думать не думает о приказе, отданном самим сиссельманом. Без людей он не пережил бы зиму, так что, наверняка, о нём заботятся русские или украинцы, и точно так же с презрением пожимают плечами при мысли о чиновнике, которому кажется, что опубликованным в каком-то бюллетене законов запрете он может отнять кошачье общество у людей, приговорённых к полярной ночи, и всё из-за чего-то, столь тривиального, как птичьи птенцы. А к чайкам, крачкам, глупышам, гагаркам и люрикам, которые в сезон тысячами кружат над клифами, поднимая невероятный галдёж, ни на что в мире не похожий, шпицбергенские шахтёры, наверняка, не питают столь тёплых чувств, как к этому серому кошаку, который любит полярной ночью греться на чьих-то коленях.

И наконец, мы встречаем двух русских женщин. Они выглядят странно, идут под руку в своих туфельках на высоких каблуках и отделанных мехом элегантных курточках. А мы, в тяжёлых, грязных ботинках, специальных куртках, с лыжными палками в руках и оружием на плечах. И дамы смеются, одна постарше, другая помоложе, над этими палками, на которые мы на ходу опираемся.
- Кто у вас лыжи украл? – спрашивают они.
Мы смеёмся вместе с ними и идём дальше.

В гостинице цены норвежские, обслуживание русское, мы пьём колу и пиво, едим не слишком вкусные пельмени, даже без борща, в большом телевизоре полуобнажённые девушки, на которых бижутерии больше, чем одежды, поют и выставляют попки в серебряных «Порше», «Феррари» и «Ламборджини», важно следующих по улицам Москвы. Тепло.

А неподалёку от гостиницы стоит старое советское консульство.

На снимке в моём старом альбоме оно зелёное, ухоженное, соцреалистично классическое, в окнах занавесочки, оно выглядит так, что если бы хоть чуточку больше изящества да не развевайся на крыше красный флаг с серпом и молотом, то это могло бы быть скромное посольство маленькой страны, где-то в тихом квартале Вены или Варшавы. Сейчас, однако, всё изменилось - здание стоит брошенное, лестница развалилась. Пугают пустые скелеты окон, рамы висят на вырванных петлях, двери забиты досками.

Но за брошенным советским консульством стоит новое российское консульство. Кажется, это единственное здание, построенное здесь после распада Советского Союза. За исключением церковки, о которой чуть позже, потому что она и находится чуть дальше. Ограждение из заострённых прутьев, как будто для того, чтобы ставить рядом с ним дрожки, на ограждении золотые двуглавые орлы, а само здание современное. Моя жена, архитектор, утверждает, что архитектура очень даже приличная, если говорить о форме, так же, как и несколько других похожих строений с закруглёнными углами, построенными, наверняка, где-то на переломе восьмидесятых и девяностых. Но на одно жилое здание приходится три заброшенных, пугающих выбитыми окнами – потому что город был построен для трёх тысяч жителей, а сейчас в нём - едва ли насчитаешь шестьсот.

Их дело – выжить, их задача – сохранить непрерывность российского присутствия на Шпицбергене. Шахта, говорят, не действует, горняки занимаются консервацией оборудования, зданий и машин. Церквушка восьмигранная, как молельни поморов-старообрядцев,
http://twardoch.pl/molenna.jpg
которые на Грумант – так они называли Свальбард – плавали ещё в XVII веке, охотиться на моржей, медведей и лис. Эта маленькая церковка в действительности не является сакральным зданием, но памятником жертвам авиакатастрофы 1996 года. Православный священник приезжает иногда в Баренцбург, но литургию совершает в другом месте, а не в этой псевдо-церкви.

Вот и всё. Мы выходим из гостиницы – это смешно, хотя прошло всего-то две недели, но мы уже соскучились по таким достижениям цивилизации, как унитаз в туалете, кола в банке и пиво. Я беру пару банок с собой, для друзей, которые остались в лагере, больные, мы оплачиваем кошмарный счёт, украинка в баре смотрит на нас с весёлым презрением. Её чувства понятны, ей платят, чтобы она жила в этом страшном месте, мы заплатили, чтобы сюда приехать, да ещё прошли всю дорогу из Лонгиера пешком, мёрзли в палатках, белой ночью несли вахту у костра из страха перед медведем, всё, что даме за стойкой бара и в голову прийти не может, потому что, в сущности, это разновидность декадентского извращения, я пишу это совершенно серьёзно, вовсе не кокетничая. Это же не аскетизм, для аскетизма всё это слишком дорого обходится. .

Вот и всё. Я не делаю выводов, нету выводов. Концептуализация социальной реальности, или человеческой вообще, всегда является придумыванием этой реальности, а я выдумывать не хочу. За тем, что я видел, ничего не скрывается, нет знаков времени, есть только обширный универсум непознаваемого.

Вот и всё. Мы возвращаемся. В шпицбергенской газете «Свабальд Постен»
http://www.svalbardposten.no/
у которой редакция здесь, но печатается она в Тромсё и на самолёте доставляется сюда, много пишут о русских из Барнецберга. То они вертолёты отдают в аренду в коммерческих целях, что строго запрещено, то птиц распугивают. Ещё о том, что собрание баренцбургского Музея Поморов привезли в Лонгирбайен, чтобы выставить на какое-то время в норвежском музее. А ещё раньше в Баренцбурге прошёл кинофестиваль, показывали норвежского «Эллинга», это ужасно забавно.

Вот и всё. Я думаю о русско-татарской девочке, которая прожила тринадцать месяцев на Свабальде, и её маленькое грустное тело лежит сейчас в вечной мерзлоте.


На Инофоруме зарегистрировалось 6000 человек. Письмо против Пустырник подписали 1500. Ты высказал свое мнение?
http://signature.bb24.ru/viewtopic.php?id=3&p=1

[H-sharp]

Что-то никак и ни о чем. Единственное место, за что зацепился взглядом - это восьмигранная старообрядческая церквушка на Груманте. Из трех определений можно удалить одно любое. Вместе - не стыкуется.

Сообщение отредактировал H-sharp - 18.6.2009, 22:05

[Really Polkovnik]

"Вот и всё. Я не делаю выводов, нету выводов. Концептуализация социальной реальности, или человеческой вообще, всегда является придумыванием этой реальности, а я выдумывать не хочу. За тем, что я видел, ничего не скрывается, нет знаков времени, есть только обширный универсум непознаваемого."

Какая то переходная форма поляка...
Хаять Россию уже и самому противно, а хвалить польское происхождение не позволяет.
Завис....

[Jocker]

Я нашёл его далеко за полярным кругом, на семьдесят восьмой параллели, вдобавок на норвежской территории, с норвежской суверенностью, ограниченной Парижским трактатом, - то есть на Шпитцбергене

Вот и всё. Мы возвращаемся. В шпицбергенской гахете «Свабальд Постен»

[H-sharp]

Что-то никак и ни о чем. Единственное место, за что зацепился взглядом - это восьмигранная старообрядческая церквушка на Груманте. Из трех определений можно удалить одно любое. Вместе - не стыкуется.

Э, нет, присутствует здесь что-то неуловимо-польское, что ускользнуло при первом прочтении. Какой-то флёр из сожалений, тайного злорадства и крокодиловых слез. Вроде бы нет ничего о Польше, а все равно она чувствуется. Как они такого эффекта добиваются, не могу понять.

[Гость_Hippocampus_*]

Спасибо за перевод, Тамара Михайловна!

А девочку звали Роза, как мою маму.

[ilya1375]

И когда я искал ответа на личный, мой собственный вопрос о России, я нашёл лишь один ответ. Несовершенный, не исчерпывающий темы и такой, который почти невозможно выразить словами, потому что он основан на личном и летучем опыте. Но я считаю, что даже такой отвёт – всё лучше, чем повторение банальностей. Ответ без обобщения, всего лишь впечатление – но это всё равное больше, чем я понял во время всех моих путешествий по России.

Я нашёл его далеко за полярным кругом, на семьдесят восьмой параллели, вдобавок на норвежской территории, с норвежской суверенностью, ограниченной Парижским трактатом, - то есть на Шпитцбергене

ни фига вы, сударь, не нашли... и перется ради этого так далеко не надо было...
представляю как будут материться прочитавшие статью пшеки... ни философского ответа с таким апломбом заявленного ни следования амерским методичкам.
а ежели уж захотел просто посмотреть мир то делать при этом философское лицо глупо...
надо тогда просто бодро описать что видел и всё... а изливать свой "богатый" внутренний мир на неподготовленного читателя не стоит...

[rain]

Тамара Михайловна, уже второй перевод подряд просто огромадных размеров!
Сколько терпения нужно!

Фотки замечательно красивые. За исключением просто жуткой фотки ребёнка. брр..
Что касается текста, то поляк склонен к "плетению изящных словес".
"Концептуализация социальной реальности, или человеческой вообще, всегда является придумыванием этой реальности". Оценю завтра. Сейчас уже в сон клонит от некоторых конструкций...

Сообщение отредактировал rain - 18.6.2009, 23:12

[RazoR_Civilizato...]

"Вот и всё. Я думаю о русско-татарской девочке, которая прожила тринадцать месяцев на Свабальде, и её маленькое грустное тело лежит сейчас в вечной мерзлоте."

Я думаю это-го бы хватило....